Часть 31 - Едисловие ко второму изданию

Часть 31.
535

6. Умозрительный мистицизм

«Theologia mystica», игравшая в протяжении нескольких веков фундаментальную роль в развитии христианской духовности, и новые наблюдения, сколь бы поверхностны они ни были, очень помогают почувствовать всю хрупкость выводов, которые Часть 31 - Едисловие ко второму изданию все считали совсем установленными. Но в этом есть и нечто более принципиальное. Как мы только-только лицезрели, нереально отрывать исследование воздействия Рейсбрука от исследования критики, исходящей от канцлера Парижского института и направленной против Часть 31 - Едисловие ко второму изданию приора Грунендела. Созидать в данном факте символ вездесущности Жер-сона во время последней доктринальной неурядицы — означает быть готовым оценить этого теолога по его подлинным плюсам, а не отказывать ему в ясности разума. Границу меж Часть 31 - Едисловие ко второму изданию XIV и XV веками в один прекрасный момент охарактеризовали как «глубокий раскол умов» («profonde scission des esprits»), соответственный «разделению 2-ух умственных сред» — институтов, «где разрабатывались способы науки», и монастырей Часть 31 - Едисловие ко второму изданию,—раскол отделивший пылкую духовную жизнь от народной (Э. Брейе). Какую бы часть правды ни содержало это общее мнение, она достаточна велика, и мы были вроде бы предупреждены о ней, следя сущность отношений меж Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Жер-соном и Рейсбруком, тем паче, что меж разными умственными кругами дела были оживленными, при этом по очень принципиальным вопросам. Одной из наук, исследование и разработка способа которой в Парижском институте велись под Часть 31 - Едисловие ко второму изданию управлением самого прославленного из его канцлеров, была магическая теология, другими словами наука об опыте, получаемом средством духовной жизни—таковой, какую повсевременно вели созерцатели. В конце концов, даже если и был Часть 31 - Едисловие ко второму изданию раскол, движение мозгов в протяжении нескольких веков развития жизни и вероучения можно осознать, только если принять во внимание взаимообусловленные деяния и реакцию на их в их органичной связи. Оценить воздействие Рейсбрука можно, только если история Часть 31 - Едисловие ко второму изданию решит, в конце концов, не делить того, что соединил Жерсон.

ЛИТЕРАТУРА

Экхарт: Pfeiffer F. Deutsche Mystiker des 14. Jahrhunderts. Leipzig, 1857, Bde. 1—2; Denifle H. Meister Eckeharts lateinischen Schriften und die Grundanschauung seiner Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Lehre // Archiv fiir Literatur-und Kirchengeschichte des Mittelalters, 1886, Bd. 2, S. 417—652, 673—687; Thery G. Edition critique des pieces relatives au proces d'Eckhart // Archives d'histoire doctrinale et litteraire du moyen age, 1926—1927, v. 1, p. 129—368; idem Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Le Commentaire de Maitre Eckhart sur le Livre de la Sagesse II Ibid., 1928, v. 3, p. 325—343; 1929, v. 4, p. 233—392; Grabmann M. Neuaufgefundene Pariser Quaestionen Meister Eckharts und ihre Stellung in seinem geistigen Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Entwicklungsgange // Abhandlungen der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, XXXII, 7, Munchen, 1927 (принципиальное историческое введение); GeyerB. Magistri Echardi Quaestiones et sermo Parisienses. Bonn, 1931; Maitre Eckhart. Traites et Sermons (переведенные с германского F. A[ubier] и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию J. M., с введением М. de Gandillac). P., 1942; Наилучшее обзорное исследование об Экхарте: Delia Volpe G. II misticismo speculativo di maestro Eckhart nei suoi rapporti storici. Bologna, 1930; личные и пользующиеся популярностью исследования: Koch J Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Meister Eckhart und die jiidische Religionsphilosophie des Mittelalters // Jahresbericht der Schlesischen Gesellschaft fur vaterlandische Kultur. Breslau, 1928; Dempf A. Meister Eckhart. Eine Einftihrung in sein Werk. Leipzig, 1934.

Таулер: Sermons de Tauler Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, traduction sur les plus anciens manuscrits allemands, par les RR. PP. Hugueny, Thery, O. P. P., 1927—1935, vol. 1—3 (1-й том раскрывается потрясающим введением).

Сузо: Bihlmeyer К. Heinrich Seuse, Deutsche Schriften. Stuttgart, 1907, Bde. 1—2; Hornstein Часть 31 - Едисловие ко второму изданию X. de. Les grands mystiques allemands du XIVе siecle. Eckhart, Taulere, Suso. Lucerne, 1920; Zeller R. Le bienheureux Henri Suso (m. 1366). P., 1922.

Рейсбрук: (Euvres de Ruysbroeck l'Admirable. Traduction du flamand par les Benedictins Часть 31 - Едисловие ко второму изданию de Saint-Paul de Wisques. Bruxelles; P., 1915, 1917, 1920, 1928, 1930, 1938, vol. 1—6; De Vreese W. Jean de Ruysbroeck ou Jan van Ruusbroec (art.) // Biographie nationale de Belgique, 1908—1910,

Глава IX. Философия в XIVвеке 536

v. 20, col. 507—591; Wautier d'Aygalliers Часть 31 - Едисловие ко второму изданию A. Ruysbroeck l'Adm?rable. P., 1923; Dolezich G. Die Mystik Jan van Ruysbroecks. Breslau, 1926; Jan van Ruusbroec Leven, Werken (коллективный труд, размещенный Антверпенским обществом Рей-сбрука). Mechelen; Amsterdam, 1931 (на с. 325— 395 помещена исчерпающая библиография Часть 31 - Едисловие ко второму изданию); особый номер «Ons geestelijk Erf», 1932, t. 6, N 3—4; Brigue L. Ruysbroeck (art.), Dictionnaire de theologie catholique, t. 14, col. 408—420.

Харфиус: Verschueren L. (O.F.M.). De Heraut van Ruusbroec // Jan van Ruusbroec Leven, Werken Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, p. 230—262 (библиографическое описание издания см. в конце предшествующего раздела): Негр Hendrik (O.F.M.). Spieghel der volcomenheit. Antverpen, 1931, t. 1—2; Groult P. Les mystiques des Pays-Bas et la litterature espagnole du Часть 31 - Едисловие ко второму изданию XVIе siecle. Louvain, 1927.

Примечание. Заключительная часть реального раздела, касающаяся воздействия Рейсбрука и начинающаяся словами «Нельзя и пробовать оценить эту акцию...», является произведением аббата А. Комба (Combes), который пожелал написать ее Часть 31 - Едисловие ко второму изданию по нашей просьбе, и мы сердечно благодарим его за благородство.

^ 7. ЖАН ЖЕРСОН

И ИТОГИ XIV СТОЛЕТИЯ

В протяжении всего XIV века Парижский институт сохранял нрав учреждения Церкви, который он обрел с момента собственного основания Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Большой контингент зарубежных студентов распределялся меж 3-мя «нациями» — пикардийской, нормандской и германской, которые совместно с французской «нацией» составляли массивное ядро его научного и студенческого общества. Что касается самих педагогов, то Часть 31 - Едисловие ко второму изданию они прибывали туда из всех европейских государств: Шотландии, Великобритании, Бельгии, Германии, Италии, Испании — точно так же, как и в предыдущее столетие. Единственное видимое отличие заключалось в том, что толика прославленных французских педагогов стала значительно большей Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, чем в XIII веке. Дюран из Сен-Пурсена, Петр Ауреоли, Жан Буридан были, естественно, не того класса, как Дуне Скот либо Оккам, но после погибели Гильома Оверньского не было ни 1-го Часть 31 - Едисловие ко второму изданию французского ученого, который мог бы с ними сравниться.

Под покровом преемственности готовятся глубочайшие конфигурации, потому что это церковное учреждение уже испытывало сильное давление, направленное в конечном счете на его национализацию. Институт XIV века Часть 31 - Едисловие ко второму изданию чувствует последствия всех конфликтов, разгоравшихся тогда меж французской короной и Святым престолом, и каждый кризис как будто делит его. Повелитель, естественно, желает опереться на институт, оказывая давление на папу, но Часть 31 - Едисловие ко второму изданию если посреди преподавателей-французов он просто находит вожделенную поддержку, то так же естественно наталкивается на безразличие либо даже оппозицию определенного числа преподавателей-иностранцев. После известного общественного собрания 24 июня 1303 г. в садах Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Лувра, где Филипп Прекрасный просит от членов всех орденов созыва собора, который должен осудить папу, 87 из 155 францисканцев отрешаются подписаться под этим требованием; таким макаром, посреди иноземцев непокорливых большая часть. В отчете Фреско Часть 31 - Едисловие ко второму изданию-бальди говорится: «В домах нищенствующих братьев нашлось довольно различных языков, которые не пожелали согласиться. И тем, которые не согласились, повелитель тотчас отдал приказ покинуть царство, что те немедля исполнили». В их число заходил Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Иоанн Дуне Скот, и неясно, почему гал-ликанизм* сумел заинтриговать этого шотландца. Но эти меры должны были показать зарубежным магистрам, что с этого момента Парижский институт находится во Франции, а не в христианском Часть 31 - Едисловие ко второму изданию мире. Сейчас необходимо было, чтоб и студенты-иностранцы не в наименьшей степени удостоверились в этом. В 1313 г. дела меж Францией и Англией становятся открыто враждебны-

537

7. Жан Жерсон и итоги XIVстолети

ми Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, от британских студентов для посадки на французский сберегал требуют паспорта, также особые разрешения на ввоз определенных монет, которые позже у их конфисковывают и пробивают. Из-за стольких припираний и придирок универсализм Часть 31 - Едисловие ко второму изданию парижского «Studium'a» не мог не пострадать. По мере того, как Парижский институт избавлялся от подчинения папам, последние считали все наименее нужным сохранять его привилегии. В 1316 г. папа Иоанн XXII предоставил Тулузскому вузу Часть 31 - Едисловие ко второму изданию те же привилегии, что и Парижскому, но другие институты скоро заявили о собственном намерении больше вообщем не признавать эти привилегии. В XIII веке парижский лиценциат имел право преподавать в любом другом институте, не сдавая Часть 31 - Едисловие ко второму изданию нового экзамена, — но не напротив. С начала XIV века Оксфорд и Монпелье отрешаются принимать в качестве профессоров парижских лиценциатов. Париж протестует, и Иоанн XXII восстанавливает его прежние привилегии, но Часть 31 - Едисловие ко второму изданию в 1317 г. Эдуард II* просит того же права (sine novo examine)** для педагогов, получивших степень в Оксфорде. В этой милости ему было отказано. В 1322 г. Оксфорд ворачивается к собственному требованию, указывая, а Часть 31 - Едисловие ко второму изданию именно, на тот факт, что Ал-куин, основоположник Studium'a в Париже, был британцем. Кстати, конкретно в это время Ричард из Бери (Richard of Bury) в собственном трактате «Филобиблион» отмечает, что после того, как Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Studium переместился из Афин в Париж, он сумеет удачно устроиться и в Великобритании. Так, когда Парижский институт собственной антипапской деятельностью подрывает свое исключительное положение в Церкви, в мирском плане он наталкивается на поднимающиеся Часть 31 - Едисловие ко второму изданию против него местное соперничество и институтский национализм. Эти кавардаки растут в протяжении всего XIV столетия. В 1329 г. Жан Жанденский и Мишель Сезен (Cesene), рассуждая устно и письменно в качестве Часть 31 - Едисловие ко второму изданию парижских педагогов, подрывают авторитет светской власти пап с вероучительной точки зрения; в

1333 г. парижские теологи, посреди которых Фома Галльский, ведут против взглядов папы Иоанна XXII на блаженное видение реальную войну, закончившуюся собственного рода отречением Часть 31 - Едисловие ко второму изданию папы; и Филипп IV, которого папа, кстати, призывал к порядку, позволяет для себя вмешаться в это дело. Уже все предсказывает «Великую схизму Запада» (1378—1418) — трагическую эру для Церкви, когда двое либо трое пап Часть 31 - Едисловие ко второму изданию будут сразу призывать верующих к повиновению и когда станет разрушаться тот христианский мир и то христианство, от имени которых привык гласить Парижский институт.

Уже не довольно разумеется, какое учение он способен преподать Часть 31 - Едисловие ко второму изданию христианскому миру. В 1309 г. Генеральное собрание доминиканцев в Сарагосе воспринимает св. Фому Аквинского как официального учителя ордена, но августинцы в 1287 г. уже избрали своим официальным теологом Эгидия Римского. Францисканцы поначалу не сделали ничего Часть 31 - Едисловие ко второму изданию подобного, но практически они разделились меж 2-мя обратными друг дружке по взорам теологами—Дунсом Скотом и Оккамом. Шли годы, и становилось все более ясным, что оккамизм был не просто реформой Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, а революцией. Прежние доктрины противоречили одна другой относительно интерпретации неких принципов, которые были для их общими; заместо того чтоб присоединиться к ним как новый опыт такого же порядка, оккамизм опровергает их Часть 31 - Едисловие ко второму изданию все, устраняя реализм, прошлый их основой. Оккам не только лишь делает это — он знает, что делает: «Omnes, quos vidi, concordant dicentes quod natura est realiter in individuo»***. Таким макаром, меж всеми иными теологами Часть 31 - Едисловие ко второму изданию и Оккамом проходит водораздел, образованный его отказом предоставить природе, «quae est aliquo modo universalis»****, мельчайшую степень пости-гаемости действительности в индивидумах. После чего переворота налицо были только две позиции, и люди стали Часть 31 - Едисловие ко второму изданию созидать в доктриналь-ных расхождениях только аспекты мысли, в том числе — в расхождениях меж томиз-

Глава IX. Философия в XIVвеке

538

мом и учением Дунса Скота, которые до сего времени представлялись противостоящими друг дружке Часть 31 - Едисловие ко второму изданию; но разрыв меж 2-мя теологи-ями стал от этого только более полным. Уходящий XIV век стопроцентно понял это, и в протяжении 2-ух следующих веков все должны будут держать в голове данный факт Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. С одной стороны — «via antiqua»*, по которому шли все реалисты. Они без всякого порядка указываются в одном документе Инголыптадт-ского института: это всеобщая «doctrina Aristotelis... ejusque commentatoris Averrois et... Alberti Magni Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, S. Thoma de Aquino, Egidii de Roma, Alexandri de Ales, Scoti, Bonaventurae, Richardi [de Mediavilla], Petri de Tarantasio, Petri de Palude aliorumque Realium»**. С другой стороны, «via moderna»*** — доктрина неких реформаторов, которых называли номиналистами Часть 31 - Едисловие ко второму изданию («doctrina quorumdam renovatorum qui Nominalis dicuntur»); а именно, это был путь «Guillelmi Occam, Buridani, Petri de Aliaco, Marsili [de Inghen], Adam Dorp, Alberti de Saxonia et caeterorum Nominalium»****. XV век Часть 31 - Едисловие ко второму изданию увидит непрекращающуюся борьбу этих 2-ух партий, которые или спорят об обладании одним институтом, как в Париже, или в других местах делятся и сосуществуют в мире, или снова завоевывают институт в пользу какой-нибудь одной Часть 31 - Едисловие ко второму изданию партии, не исключая, вобщем, на сто процентов роли в нем другой партии.

Эта подлинная философская и теологическая схизма находит в XIV веке бессильного и раздосадованного очевидца в лице Жана Жерсона (Jean Charlier Часть 31 - Едисловие ко второму изданию de Gerson, мозг. 1429). Ученик Петра из Альи, от которого он в 1395 г. унаследовал пост канцлера Парижского института, Жерсон не был в своем смысле философом; он был теологом, но очень компетентным в Часть 31 - Едисловие ко второму изданию философских вопросах и в высшей степени готовым вмешаться в их обсуждение каждый раз, когда этого добивались интересы теологии* * * * *. Дискутирующие номиналисты XIV—XV веков повсевременно добивались, чтоб он поддержал 1-го из их Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Они даже использо-

вали его славу и авторитет как неоспоримый аргумент в пользу номиналистской ортодоксии. Не был ли реализм самой основой ересей Уиклифа, Яна Гуса и Иеронима Пражского, и кто обошел молчанием этих Часть 31 - Едисловие ко второму изданию 2-ух последних еретиков на Костанцском соборе, как не эти поборники правды, призванные Богом для защиты его дела, — Петр из Альи и Жан Жерсон? Может быть, следует все-же добавить, что Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Жерсон никогда не принадлежал к номиналистам, не считая случаев, когда требовалось выступить против определенного рода реализма, либо, если угодно, против тех реалистов, которые рисковали придти к реализму Скота Эриугены, Уиклифа, Иеронима Пражского и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Яна Гуса. Его внимание завлекал никак не философский нюанс трудности. Жерсон прибыл не для того, чтоб предложить некоторую систему, но только целительное средство против зла, которое представляло для Церкви столкновение разных систем Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Это средство заключалось не в какой-нибудь философии, а в определенном понятии теологии, которое, как он считал, ему удалось отыскать.

Болезнь, о которой речь идет, замечательно описана Жерсоном в его трактате «Пятьдесят Часть 31 - Едисловие ко второму изданию предложений о методах обозначения» («De modis significandi propositiones quinquaginta», 1426). Эпиграфом к этому трактату взяты слова из Евангелия от Матфея: «Этот род отыскивает знамения» (Мф. 12:39; 16:4). Хоть какой теолог мог сразу дополнить текст: «Род Часть 31 - Едисловие ко второму изданию коварный и прелюбодейный отыскивает знамения; и знамение не дастся ему, не считая знамения Ионы пророка»******. Текст избран впору и соответствует настоящему положению вещей, ибо «род», который был у Жерсона перед очами Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, очень жаждал знамений, но не был способен принимать их как должно. Бросая взор на собственный институт, канцлер обнаруживал в нем только полное смешение системы познаний: каждый воспользовался методом выражения, характерным его научной дисциплине и предназначенным Часть 31 - Едисловие ко второму изданию для определенного объекта, чтоб решать задачи, поставленные другой дис-

539

7. Жан Жерсон и итоги XIV столети

циплиной и другим объектом. Он лицезрел, что педагоги грамматики, предмет которых — правильное построение речи Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, решают свои задачи способами логики, предмет которой — истинность либо ложность выражений, тогда как педагоги логики притязают на решение своими способами заморочек метафизики — науки, которая занимается не высказываниями, а вещами; он лицезрел, что Часть 31 - Едисловие ко второму изданию грамматики, логики и метафизики считают решить своими способами и препядствия теологии, будто бы у этой науки нет собственных собственных способов и собственного собственного объекта, который есть слово Божье. Рассматривая личную делему отношений Часть 31 - Едисловие ко второму изданию логики и метафизики в другом трактате «О согласовании метафизики и логики» («De concordia metaphysicae cum logica»), написанном в том же 1426 г., Жерсон обнаруживает воистину изумительную проницательность, ибо то, что он желал излечить, оказалось недугом Часть 31 - Едисловие ко второму изданию века—двойным и осложненным пороком: изучить логику способами метафизики, а метафизику — способами логики.

Для тех, кто желает выяснить в точности, как этот прозорливый очевидец подводил итоги XIV века, ничто не поменяет 2-ух лекций Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Жерсона «Против напрасного любопытства в делах веры» («Contra vanam curiositatem in negotio fidei»), 1-ая из которых датирована 8 ноября 1402 г. (такого же года, когда увидел свет «Трактат о Романе о Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Розе»), а 2-ая последовала скоро.

Тема первой лекции взята из Евангелия от Марка: «Покайтесь и верьте в Евангелие» (Мк. 1:15). Для Жерсона эти слова служат основой кровожадной критики способов схоластической теологии его времени. Всякое предсказание должно Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, сначала, провозглашать покаяние, средством которого мы отвращаемся от пороков и сначала — от гордыни. Если мы отворачиваемся от покаяния, гордыня отвращает нас от веры, что в большинстве случаев происходит в институтах («praesertim apud Часть 31 - Едисловие ко второму изданию scholasticos»*). У этой дурной высокомерной мамы есть две до-

чери: любопытство и дух исключительности, в компании которых находится их сестра — зависть; от нее появляются духи противоречия, спора, упрямства, упорство в Часть 31 - Едисловие ко второму изданию заблуждении, тяготение к буковке, нежелание отрешиться от собственного представления либо представления собственных единомышленников (задумаемся о плотском духе в религиозных орденах), возмущение, презрение к обычным людям и, в конце концов, омерзение ко всему Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, из чего нельзя сочинить какую-нибудь доктрину. Все есть основания бояться, что любопытство «in negotio fidei»**, которое когда-то околпачило философов, когда-нибудь околпачит и теологов нашего времени. Естественное познание имеет свои пределы — так Часть 31 - Едисловие ко второму изданию что не будем пробовать их перескочить. Что может знать о Боге один только разум? Что Он есть то, больше чего нереально вообразить, существо, которое лучше собственного противника. Такая философия, которую св Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Павел и его ученик Дионисий называли Божьей мудростью, скажем больше — его Откровением, ибо эта всем прирожденная и многими утверждаемая мысль состоит в том, что Бог есть такая суть, больше которой нереально для себя Часть 31 - Едисловие ко второму изданию представить. Эта мудрость, либо Откровение, есть вроде бы отпечаток в нас света лика Божьего, как говорится в прекрасном и светоносном эскизе св. Бонавентуры «Путеводитель души к Богу» («Itinerarum mentis in Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Deum»). «Эта книжица превосходит все хвалы, — продолжает Жерсон, — и я не могу в достаточной степени опешиться тому, что Наименьшие отцы и братья*** отвернулись от этого учителя, настолько величавого, что я не знаю, был Часть 31 - Едисловие ко второму изданию ли когда-нибудь в институте равный ему, — отвернулись, чтоб обратиться непонятно к каким новоявленным учителям, за которых они готовы драться руками и ногами. В конце концов, их дело узреть, служат ли им Часть 31 - Едисловие ко второму изданию другие, и мы побеседуем об этом в дальнейшем».

Так, начав свою лекцию как проповедь св. Франциска Ассизского, Жерсон ворачивается к св. Ансельму и св. Бонавентуре с их прирожденной мыслью Бога, что Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, вобщем, не

Глава IX. Философия в XIV веке

540

исключает доказательств его существования. Тем сначала становится естественным, что номинализм Жерсона имеет границы и эти границы обнаруживаются все яснее по мере того, как Часть 31 - Едисловие ко второму изданию он все далее просачивается в резоны, которые считал себе конечным пт. Разрушение теологии гордыней начинается там, где человек желает осмыслить подтверждение относительно материй, происходящих по воле Божьей. Как он впадает в это заблуждение, — все Часть 31 - Едисловие ко второму изданию потеряно. Если у философа спрашивают: «Вечен ли мир?», — он отвечает: «Не знаю; это находится в зависимости от воли Бога, означает, ответить вам — дело Бога». Что все-таки молвят заместо этого? Что, согласно Часть 31 - Едисловие ко второму изданию философам, Бог действует не свободно, но, быстрее, по естественной необходимости и согласно такому собственному свойству, которое принуждает его благость распространяться саму по для себя. Вот, заключает Жерсон, что представляется мне корнем заблуждений Часть 31 - Едисловие ко второму изданию всех тех, кто рассуждает на тему вида действий («Наес est, fateor, tota et praecipua radix errorum in istis philosophantibus»). Нереально просветить таким броским светом глубочайшего теологического разума столько прославленных сторонников номинализма Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. От Оккама они берут то, что вправду являлось корнем всего его творчества, — его конструктивную критику платонизма «натуральных теологов», которые путали христианского Бога с Благом, понимаемым в той либо другой степени как природа, тогда Часть 31 - Едисловие ко второму изданию как по сути Он сначала есть свободная воля. Все зло происходит отсюда, и довольно отлично видно, как гордыня собирает свои плоды. Если Бог — это природа, пусть даже «Bonum diffusivum sui»*, о котором они Часть 31 - Едисловие ко второму изданию настолько не мало молвят, то можно будет поставить по этому поводу ряд заморочек — если будешь уверен, что разрешишь их. Для этого необходимо только вывести характеристики этой природы согласно логике разума Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Какой Бог понравится этим философам в качестве ощущаемого опытом, как не тот, кто держит в собственном мышлении все вещи на свете, но, но, отличен от свободного

Бога Священного Писания?! Ибо если Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Бог не природа, а свобода, то всякий вопрос о Нем подразумевает непредвидимый ответ. Так что нельзя вывести логически, что Он должен сделать; так как Он делает то, что желает, можно только верить в то, что Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Он делает. Чтоб удостовериться в этом, необходимо было, чтоб Бог произнес это Сам. Вера—это акт смирения, а смирение достигается только покаянием: «покайтесь и верьте в Евангелие». В этом Часть 31 - Едисловие ко второму изданию заключена вся христианская мудрость. Эта конструктивная оппозиция по отношению к платонизму разъясняет согласие Жерсона — и многих других совместно с ним — с определенными соответствующими тезисами ок-камизма и его относительное противоборство всякому реализму мыслях, который Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, вводя в Бога нужные сути, вроде бы ограничивает снаружи его высшую свободу. «Бог вожделеет определенных действий не поэтому, что они неплохи, — утверждает Жерсон, — но они неплохи, так как Он их Часть 31 - Едисловие ко второму изданию желает». Если б в Боге не было правил добра, предыдущих самой его воле, он был бы чист от всех этих «formalitates»**, из которых в почти всех случаях делают столько «formalizantes»*** эти любители Часть 31 - Едисловие ко второму изданию новых формул, которым охото мыслить, что их ум может рассмотреть сути вещей, и охото, чтоб душа повсевременно дискутировала сама с собой с их помощью концептов. Если тут речь не идет только о том Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, чтоб приучить мыслить не только лишь о чувственно воспринимаемом, — это потрясающе. Но как небезопасно принимать здесь логику за метафизику! Сути сущность только абстракции, результаты анализа, который должен выполняться в уме с целью Часть 31 - Едисловие ко второму изданию различения собственных объектов: делать из этого вещи, означает преображать логику в метафизику, а потом — в теологию. Такая опасность, которую несут с собой творчество Дунса Скота и «formalizantes». Вводя в Бога «formas Часть 31 - Едисловие ко второму изданию methaphysicales, vel quidditates, vel rationes ideales»****, они разрушают обычного и свободного Бога веры. Конкретно из этого центра систематически исходит критика Жерсона

541

7. Жан Жерсон и итоги XIV столети

против целого ряда философов и теологов Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, имена которых он не лишает себя наслаждения именовать. Эти люди, которых он, вобщем, в 1402 г. считал меньшинством, являются, с его точки зрения, наследниками платонизма, воспринятого ими от Авиценны и Аль-Газали и толкуемого каждым Часть 31 - Едисловие ко второму изданию из их по-своему. В числе их — уже упоминавшиеся Дуне Скот, Раймунд Луллий, Джованни де Рипа, Брадвардин; время от времени — более умеренные и наименее небезопасные, такие, как Генрих из Ойты Часть 31 - Едисловие ко второму изданию; но почаще — более подозрительные, те, которые реализовали в Боге идеи до таковой степени, что сделали из их творения: осужденные в 1210 г. Скот Эриугена и Амальрик Венский, которые практически породили Уик-лифа, передавшего свое Часть 31 - Едисловие ко второму изданию духовное наследство Яну Гусу и Иерониму Пражскому. Вобщем, каково бы ни было его настоящее происхождение, весь этот реализм противоречит как перипатетической, так и церковной школе («peripateticae et catholicae scholae contrarium»), а заблуждение Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, которое лежит в его базе, очень просто: это вера в то, что все воспринимаемое умом как универсальное, абстрактное либо отдельное универсально, абстрактно и раздельно пребывает в вещах и в Боге: «quicquid intellectus cognoscit Часть 31 - Едисловие ко второму изданию universaliter vel abstractive vel praecisive, habet correspondentiam talem in re, sicut in Deo»*.

Если избрать самое короткое выражение, то позиция Жерсона представляет собой звучащее более 100 лет эхо осуждения 1277 г. и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию того духа теологической обороны, которое это осуждение вызвало: очень огромное число заимствований из языческих философов небезопасно для теологии, потому что эти философы — противники покаяния, а как следует, смирения веры. Это — древнее Часть 31 - Едисловие ко второму изданию заблуждение Оригена, который очень много пил из золотого кубка Вавилона, другими словами, как уточняет Жерсон в собственной 2-ой лекции, не из какой угодно философии (при этом он совсем не задумывается осуждать философию Часть 31 - Едисловие ко второму изданию как таковую!), а из философии язычников. Ворачиваясь к одному из главных положений,

посреди которых есть те, которые осудил Эть-ен Тампье, он фокусирует свою критику на неоплатоническом натурализме Авиценны, Аль-Газали и огромного количества Часть 31 - Едисловие ко второму изданию других неправильных, принцип которых такой: одно как одно может происходить только из 1-го, — откуда они заключают, что только 2-ая интеллигенция имеет собственной предпосылкой первую. Это неверный принцип, и, проникая в саму христианскую Часть 31 - Едисловие ко второму изданию теологию, он является предпосылкой многих бедствий. Не отказываясь довольно решительно от этого принципа, в Бога вводят различия по сути не реальные — ибо никто не осмелился бы дойти до такового кощунства Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, — но различия, взятые из природы вещи («ex natura rei»), которые очень похожи на реальные. Жерсон находит в номинализме и нечто здравое — это как раз то, что в реальности делает схожее заблуждение неосуществимым Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Родилось либо нет учение Оккама из этого духа, но конкретно его нашел Жерсон, и его отзвук, кажется, слышится в первой лекции.

Рассматриваемый в этом нюансе номинализм XIV века подготавливал реформу теологии, воспринимаемой с Часть 31 - Едисловие ко второму изданию этого момента как дисциплина веры, основанная на принципах отцов Церкви и связанная с их традицией. Критики схоластической теологии в XV и XVI веках не произнесут против нее ничего нового, чего бы Часть 31 - Едисловие ко второму изданию уже не произнес Жерсон. Это не означает, что они осудили схоластический способ как такой. Совершенно напротив — Жерсон считал его нужным для толкования учения отцов Церкви, и творчество величавых учителей XIII века, в особенности св Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Бонавентуры, имело в его очах очень принципиальное значение. Но, когда он оглядывался вокруг себя, ему казалось, что положение стало совершенно другим: ученые люди считали себя теологами, чтоб потом преподавать одну только философию Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, презирали Библию и отцов Церкви (spreta Biblia et aliis doctoribus), запамятовали, что, согласно замечанию Августина, язык теологии не свободен, как язык философии, но имеет свое особенное правило («nobis autem ad Часть 31 - Едисловие ко второму изданию certam regulam loqui fas est»)**, и что

Глава IX. Философия в XIV веке

542

технические определения, введенные отцами Церкви, должны соблюдаться; никчемно и произвольно множится число вопросов; в отношении Бога задаются не только лишь Часть 31 - Едисловие ко второму изданию произвольные, но абсурдные вопросы (Отпрыск может породить другого Отпрыска, так как Он обладает той же силой, что и Отец; Отца и Отпрыска не соединяет воединыжды любовь; Святой Дух был порожден ранее, чем Часть 31 - Едисловие ко второму изданию стал полностью совершенным, и т. д.). Чтоб излечить эту болезнь, Жерсон грезил об облегченной теологии, единой всюду и для всех, преподаваемой в каждой кафедральной школе одним учителем, может быть — в одной школе для Часть 31 - Едисловие ко второму изданию всей Франции, а может быть, и в одной школе для всей Церкви; философам не должно быть более позволено трактовать теологию, а теологам — без конца рассуждать перед хоть какой массой; в конце Часть 31 - Едисловие ко второму изданию концов, члены Ордена францисканцев и другие не станут подниматься все совместно, чуть затронуто мировоззрение 1-го из их. Не философы, а вера, надежда и любовь утешают сердца и перевязывают раны Церкви. «Jesum imitari, imitandus est Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Jesus factus nobis a Deo sapientia»* — вот францисканские темы, которые канцлер Парижского института вводит в обиход и к которым после него не не станут ворачиваться. В последние годы XIV века мощная теологическая Часть 31 - Едисловие ко второму изданию реформа, берущая начало из принципов XIII столетия, очевидно утратила творческую силу. В дальнем прошедшем у его истоков стоит платоновское «Утешение философией» Боэция; в 1418 г. «Утешение теологией» («Consolatio theologiae») Жерсона Часть 31 - Едисловие ко второму изданию знаменует ее конец.

Для того, кто глядит на эту реформу исходя из убеждений незапятанной философии, положение представляет собой совсем другую картину. Фронтам, данным в XIII веке, продолжают следовать в протяжении всего XIV века — с Часть 31 - Едисловие ко второму изданию различным фуррором, но всегда не без полезности. В мистике Экхарта раскрыты все следствия неоплатонических частей учения Альберта Величавого, существенно усиленные воздействием Прокла; они же подготавливают метафизику Николая Кузанского. То-

мизм сформировался Часть 31 - Едисловие ко второму изданию в отдельную школу, Но уже из того, как гласили о св. Фоме те, кто следовал ему в разных направлениях становилось естественным, что это учение занимает с этого момента свое отдельное место, которое Часть 31 - Едисловие ко второму изданию оно, по воззрению Эразма, сохранит и в XVI веке, а с тех пор — уже навечно. Представляется совсем настоящим факт, что из числа тех, кто в XIV веке был приверженцем томизма, никто в Часть 31 - Едисловие ко второму изданию подлинном смысле не продолжит учение основоположника. Самое новое и глубочайшее в его мысли, скопившееся в массе работ, сохранится в этой массе, никак не продолжая творчество учителя. Напротив, учение Дунса Скота, имеющее Часть 31 - Едисловие ко второму изданию не настолько давнешнее происхождение, стает в состоянии непрерывной ферментации, ставя новый опыт и строя метафизику сущностей и форм, не питая иллюзий относительно собственных способностей объединиться с теологией, но приверженцы этого направления убеждены в собственной возможности Часть 31 - Едисловие ко второму изданию извлечь из первопринци-пов разума все то, что только естественный свет может окутать при помощи концептов. Это дело отдаленного грядущего, если правильно, что он продолжится в трудах Суареса, а может Часть 31 - Едисловие ко второму изданию быть, и Вольфа**, которым принадлежит непонятная честь представлять метафизику перед лицом Канта и опустить последнего в тот догматический сон, от которого его пробудит Юм.

Так что Юм уже жил в XIV веке, либо, по Часть 31 - Едисловие ко второму изданию последней мере, жил тот дух, которым вдохновлялась его психическая критика. Естественно, очень неразумно без конца гласить о нем применительно к средневековым теологам, творчество которых совсем другое, ежели его, но отрешиться произнести Часть 31 - Едисловие ко второму изданию это имя по поводу текстов Ок-кама, повсевременно о нем напоминающих, означало бы заблуждаться по поводу тривиальных фактов. История должна уметь в каждом случае выделять нужные различия, не запрещая констатировать, что перерабатываемые в Часть 31 - Едисловие ко второму изданию протяжении веков человечьими резонами, структура которых схожа, одни и те же принципы порождают одни

543

7. Жан Жерсон и итоги XIVстолети

и те же выводы. Вне сомнения, все эти в один прекрасный момент установленные Часть 31 - Едисловие ко второму изданию расхождения меж различными доктринами, настолько хорошими от принятых воззрений, демонстрируют, что в их очевидно приметно различие, которое отделяет аналитические суждения, приобретенные методом развития концептов при помощи пер-вопринципа, от суждений Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, основанных на констатации отношений, практически данных в чувственном опыте. То, что эти два вида суждений имеют различную природу и различную степень достоверности, эмпиристы XIV века лицезрели так же отлично, как это увидит Юм, и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию они безустанно обосновывали до него, что, так как дела причинности не сводимы к очевидности первопринци-па, выражающие их суждения не могут считаться полностью явными. Их называли скептиками — и это определение не лишено Часть 31 - Едисловие ко второму изданию оснований, если сопоставить их доктрину с учением о реализме обстоятельств, который предлагает томистская метафизика, но, вроде бы то ни было, понимаемое таким макаром эмпирическое зание было достаточным для оккамистов XIV века. Если Часть 31 - Едисловие ко второму изданию речь шла о том, чтоб узнать Бога, и о том, что трансцен-дирует чувственный опыт, то у их было Откровение и они не вожделели ничего большего; если же речь Часть 31 - Едисловие ко второму изданию шла о зании того, что раскрывается в чувственном опыте, то как мог этот опыт быть не компетентен в собственной своей области? Эти эмпиристы, как и теологи, отлично знали, что Бог может в хоть какой Часть 31 - Едисловие ко второму изданию момент вмешаться в состояние и развитие природы и, как следует, опыт не дает абсолютной очевидности и не является га-

рантией от сверхприродного, даже если он основан лишь на применении первоприн Часть 31 - Едисловие ко второму изданию-ципа; но остается по последней мере естественная очевидность, которой довольно для естественных наук. «Sufficit naturalis evidentia in scientia naturali»*,—гласил Альберт Саксонский и добавлял, что те, для которых естественной очевидности недостаточно, не предназначены Часть 31 - Едисловие ко второму изданию для философии («Unde cui non sufficeret evidentia naturalis, non est aptus ad philosophandum»). Потому оккамизм развивал свои выводы по двум фронтам. Он благоприятствовал зарождению скептической критики метафизики либо усиливал эту критику там Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, где она уже была, готовя тем подлинный пирронизм**, который будет развиваться в течение 2-ух следующих веков; и он также содействовал началу подлинно научного исследования природы, свободного от случайных догадок метафизики, которое стало считать себя Часть 31 - Едисловие ко второму изданию наукой и определило — в физике и астрономии — некие догадки, подтвердившиеся в XVI и XVII веках.

ЛИТЕРАТУРА

Жан Жерсон: Opera omnia. Antverpen, 1706, v. 1—4; Schwab J. B. Johannes Gerson. Wtirzburg, 1858; Stelzenberger Часть 31 - Едисловие ко второму изданию J. Die Mystik des Johannes Gerson. Breslau, 1928; Connolly J. L. John Gerson, Reformer und Mystic. Louvain, 1928; Combes A. Jean Gerson commentateur dionysien. P., 1940 (в «Заключении» этой книжки помещено потрясающее введение в идеи Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Жерсона: «Conclusion», р. 421—472).

^ ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

у. .::..¦.: ¦ .:.¦¦.- ¦¦¦¦:.¦¦¦¦.¦¦¦ ¦-.

Возвращение светской литературы и итоги философии

средних веков

XIV столетие было плодотворной эрой не только лишь в области философии и теологии «высокого стиля» — оно высвободило из ссылки Часть 31 - Едисловие ко второму изданию роскошную словесность, в какой та находилась с конца ХП века, готовя тем умственный переворот, который заполнил два следующих столетия. Это движение, зародившееся в Италии, скоро распространилось по всем умственным центрам Запада — может быть, имея Часть 31 - Едисловие ко второму изданию значение не столько само по себе, сколько как стимул пробуждения очень старых устремлений; на некое время они были задавлены триумфом диалектической культуры ХШ века, но не погибли, а, напротив Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, были готовы вот-вот проснуться вновь.

^ 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ

В ИТАЛИИ

Возвращение почитания культуры в Италии неразрывно связано с личностью и творчеством Петрарки*, о котором Эразм произнесет, что он был «reflorescentis eloquentiae princeps apud Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Italos»* *.

С 1312 по 1316 г. в умеренной грамматической школе Карпентрас ребенок, пришедший туда в восемь лет, изучает латинскую грамматику под управлением обычного и бедного учителя Конвеневоле да Прато. Это был красивый грамматик, но никак не Часть 31 - Едисловие ко второму изданию живописец. Он умел наточить собственный ножик, произнесет потом Петрарка, но не умел им пользоваться. Короче говоря, один из педагогов латинской грамматики, каких насчитывались сотки, только Конвеневоле выпала фортуна сказать, что Часть 31 - Едисловие ко второму изданию лицезрел он только 1-го ученика. Конкретно там, на упражнениях средневековой латинской грамматикой, схожих всем этим занятиям в средневековье, Петрарка имел предпосылки сказать: «С самого моего юношества (ab ipsa pueritia) до того возраста, когда Часть 31 - Едисловие ко второму изданию все еще зевали над Проспером и Эзопом, я приступил к чтению Цицерона — или по естественной склонности, или под воздействием отца, который питал огромное уважение к этому писателю. В том возрасте я Часть 31 - Едисловие ко второму изданию не мог ничего осознать (nihil intelligere

545

1. Возвращение литературы в Италии

poteram); единственная вещь, которая меня завлекала, был громкий и ласковый ряд слов (verborum dulcedo quaedam), тон, которым звучали слова (sonoritas)». Если у Петрарки есть Часть 31 - Едисловие ко второму изданию что-то чисто личное, так это его ранешняя любовь к словесной музыке Цицерона, практически неожиданный экстаз от нее. Никчемно тут рассуждать о том, знал ли он о каких-либо открытиях античности, которые Часть 31 - Едисловие ко второму изданию отвратили его от варварской готики. Это, вобщем, совершенно другой предмет, и он придет много позднее, а зерно петраркизма в другом. В том возрасте, когда Петрарка, по его своим словам, еще не мог Часть 31 - Едисловие ко второму изданию осознать смысла текста, он услаждается музыкой слов и никогда больше не закончит ее обожать. Цицерон остается для него неповторимим мастером сладкоречия: «fait enim coelestis viri illius eloquentia imitabilis nulli»*. «Я Часть 31 - Едисловие ко второму изданию еще не читал творений Отцов Церкви, — произнесет он в письме, написанном уже в старости, — ибо был ослеплен заблуждением и раздувался от гордыни, характерной молодости. Мне ничто не нравилось, не считая Цицерона, в особенности Часть 31 - Едисловие ко второму изданию после того как я прочел «Об образовании оратора» Квинтилиана; там есть место, где он гласит — я передаю смысл фразы, так как у меня нет под рукою этой книжки и я не могу Часть 31 - Едисловие ко второму изданию вспомнить дословно, — что можно рассчитывать на не плохое будущее, если очень любишь Цицерона». И по правде, сочинения Петрарки в массе собственной — это сочинения латинского писателя. Издание 1554 г. содержит 1375 страничек латинских Часть 31 - Едисловие ко второму изданию произведений, (которые сейчас не достаточно кто читает), в том числе двенадцать эклог и эпическую поэму в 9 песнях («Африка»), и 76 страничек бессмертной поэзии на народном языке; навряд ли он не осознавал ее ценности, но Часть 31 - Едисловие ко второму изданию в надежде обессмертить свое имя рассчитывал на нее меньше, чем на свою «Африку». Таковы факты, из которых следует исходить, чтоб осознать человека, вернувшего Западу позабытую роскошную словесность. Петрарка — музыкант; конкретно безгранично узкий Часть 31 - Едисловие ко второму изданию слух этого художника стал виновником того, что его сразила и сделала сво-

им учеником римская элоквенция. Таким он и был сначала и с 1312 по 1333 г., казалось, не обладал никаким даром. Вся Часть 31 - Едисловие ко второму изданию его актуальная программка совсем традиционно выразилась тогда заглавием 1-го письма, написанного в молодости: «Eloquentiam ani-mique aequitatem caeteris rebus autepo-nendam»**.

Другой нюанс жизни Петрарки начал проявляться, когда он достигнул 29-летнего возраста. Если он Часть 31 - Едисловие ко второму изданию точен, как он сам утверждает, то он в первый раз увидел Лауру 6 апреля 1327 г., когда ему было 23 года. К 29 годам он обожал ее уже 6 лет и никогда больше не переставал воспевать эту Часть 31 - Едисловие ко второму изданию любовь. Любовь, о которой он наверное знал, что она остается без ответа, — не поэтому, что Петрарка не пробовал его получить, но поэтому, что в нем ему было решительно отказано. Поэт стал находить того Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, в чем ему отказывала Лаура, в других местах и впал в распутство; он от него мучился, беспрерывно с ним боролся и в конце концов исцелился. Борьба была долгой — она продолжалась семнадцать лет Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, но Петрарка вел ее не один с того денька, как ему подарили экземпляр «Исповеди» св. Августина. Петрарка прочел ее, проникся к ней любовью и под воздействием Августина вылечился от Часть 31 - Едисловие ко второму изданию собственного недуга. Эта встреча Петрарки и Августина произошла, по всей вероятности, в 1333 году.

Воздействие Августина на Петрарку было сложным. Чтение «Исповеди» поначалу стало для него этим же, чем было чтение «Проповеди» Амвросия для Часть 31 - Едисловие ко второму изданию самого Августина: он привык к шероховатой латыни Священного Писания. Естественно, она повсевременно и больно задевала его цицероновский вкус, но так же, как музыка Цицерона в один прекрасный момент привела его к Часть 31 - Едисловие ко второму изданию осознанию ее смысла, сейчас смысл Писания приучил его терпимо относиться к диссонансам: по последней мере мои глаза, произнесет он позднее, желали читать то, что мои уши еще отрешались слышать. В собственном послании «К Часть 31 - Едисловие ко второму изданию потомкам» («Posteritati suae») Петрарка утверждает, что «Исповедь» стала для него воротами во всю священную лите-

Глава X. Возвращение светской лит-ры и итоги философии средних веков 546

ратуру. Но если этот пурист Часть 31 - Едисловие ко второму изданию прилагал определенные усилия, чтоб стерпеть латынь Писания, чтение латыни Августина доставляло ему только удовлетворенность. Краса стиля этого отца Церкви переменила состояние его сердца и вернула к Богу. Но что тут необычного? Сладкоречие Часть 31 - Едисловие ко второму изданию «Исповеди» не могло сделать меньше для воззвания Петрарки, ежели «Гортензий» Цицерона для воззвания Августина. Замечание самого Петрарки призывает нас обратиться к III книжке «Исповеди». Августин вправду стал его другом: он брал «Исповедь» с собой в Часть 31 - Едисловие ко второму изданию путешествия, она была у него под мышкой в 1336 г., в денек восхождения на гору Ванту, которое он обрисовывает в одном из самых именитых собственных писем и которое знаменует один из решающих шагов Часть 31 - Едисловие ко второму изданию его нравственного излечения. Семь лет усилий еще отделяли его от цели, но с этого момента ничто не могло помешать ему ее достигнуть.

Так что Августин был конкретно тем провожатым, в Часть 31 - Едисловие ко второму изданию каком нуждался Петрарка: он писал по-латыни лучше, чем сам поэт, и Петрарка не мог этого не уважать; это был святой — означает, Петрарка мог доверить ему заботу о собственной душе; этот святой пострадал Часть 31 - Едисловие ко второму изданию от таких же нравственных заболеваний, что и Петрарка; он исцелился от их—означает, мог исцелить и его. Читая «Исповедь», Петрарка испытывал чувство, что читает историю своей жизни («legere arbitror, non alienam, sed propriae Часть 31 - Едисловие ко второму изданию meae peregrinationis historiam»*), и потому его окончательное воззвание сделало из него вроде бы второго Августина («transformatus sum in alterum Augustinum»). Стоит взвесить эти выражения самого Петрарки, чтоб осознать интимность духовного симбиоза, который Часть 31 - Едисловие ко второму изданию соединял воединыжды с этого момента латиниста XIV века и Гиппонс-кого епископа. Через сладкоречие Августина Петрарка вновь стал христианином.

Вобщем, эта базовая гармония обогащалась другой, более узкой, но ее отзвуки для истории Часть 31 - Едисловие ко второму изданию западной культуры неизмеримо разнообразны: Августин всегда был для Петрарки тем святым, который никогда

не предавал Цицерона. Означает, можно быть христианином и быть им прямо до самой возвышенной святости, не считая себя Часть 31 - Едисловие ко второму изданию обязанным откинуть классиков. Какое утешение! Когда Джованни Колонна, друг Петрарки, подшучивал над ним за его любовь к Августину, которая не подразумевала совместно с тем отказа ни от Цицерона, ни от Вергилия Петрарка Часть 31 - Едисловие ко второму изданию отдал потрясающий ответ: «Зачем мне от их отрешаться, когда я вижу, что сам Августин почитает их?» («Quid autem inde divellerer, ubi ipsum Augustinum inhaerentem video?»). Гуманисты XVI века, к примеру Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Эразм, почаще ссылались на Иеро-нима, и поэтому мало умопомрачительно, что Петрарка предпочел Августина. Но Иероним отторгал древних создателей, и Петрарка ему этого до конца не простил. Августин не сделал такового злодеяния против литературы. В Часть 31 - Едисловие ко второму изданию отличие от Иеронима, он никогда не грезил стать перед Божьим трибуналом и быть наказанным за свою очень огромную любовь к старым. Августин знал, чем он должен Цицерону, был ему Часть 31 - Едисловие ко второму изданию благодарен и признателен так же, как он на публике признавал собственный долг перед Платоном и его учениками. Какое смирение в благородстве этого человека! Да и какое благородство в этом смирении! С того денька Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, когда Петрарка удостоверился на этом примере, что христианин может обожать и Платона, и Цицерона, и Вергилия, он обрел душевное спокойствие, а XIV век в это самое время вновь обратился к латинской Часть 31 - Едисловие ко второму изданию культуре отцов Церкви и возвратился в лице Петрарки к doctrina Christiana св. Августина. В данной истории значительно то, что это — совсем личные переживания человека, который отыскивает собственный путь и находит его, не задумываясь о Часть 31 - Едисловие ко второму изданию путях, сколь бы разными они ни были, которыми шли его современники. Сначала Петрарка не изучал схоластику, мучился от сухости души и боролся с нею. Он сформировался вне теологии, как будто бы ее совсем Часть 31 - Едисловие ко второму изданию не было. Но он грозил ей тем единственным фактом, что он был Петрарка. Вновь обрести в XIV веке культуру, за какую в XII веке ратовал

547

1. Возвращение литературы в Италии

goaHH Солсберийский, означало Часть 31 - Едисловие ко второму изданию оборотиться спиной к схоластической культуре XIII века; й чем больше росла с возрастом литературная слава Петрарки, тем больше становилось нужным его знать. Меж этим «vir doctissimus sed et eloquentissimus»*, который ссылался Часть 31 - Едисловие ко второму изданию на Августина, и «viri doctissimi», но не «eloquentissimi», заполнявшими школы, выбор был неизбежен вследствие одной только силы примера, даже если б Петрарка не развернул борьбу за возвращение древних писателей.

Вобщем, он этого Часть 31 - Едисловие ко второму изданию никогда не делал. Ни в каком произведении Петрарка не ставил целью догматически столкнуть вместе эти два вида искусства и убрать одно в пользу другого, но он имел свое жесткое мировоззрение и без Часть 31 - Едисловие ко второму изданию колебаний выражал его. Но у него нет ни 1-го возражения против диалектики как такой, которая сама по для себя есть потрясающее искусство, почитаемое старыми, и, кстати, одно из свободных искусств, которые Цицерон рекомендовал Часть 31 - Едисловие ко второму изданию как ступени, по которым необходимо подняться, чтоб достигнуть вершин философии. Диалектика пробуждает ум, указывает путь, ведущий к правде, учит избегать софизмов и, даже когда не служит ничему другому, присваивает живость и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию тонкость дискуссии. Потому не будем останавливаться на диалектике, и из-за развлечений по дороге не станем забывать о цели путешествия. Такую ошибку допускают состарившиеся малыши, которых порицал Сенека. Нет ничего более зазорного, как Часть 31 - Едисловие ко второму изданию гласил этот философ, чем старик, учащийся читать, а мы добавим, что нет ничего более уродливого, чем старенькый диалектик. И зря эти люди ссылаются на Аристотеля, так как они удовлетворяются дискуссиями, тогда Часть 31 - Едисловие ко второму изданию как Аристотель, поговорив, писал. Но наибольший вред от Диалектиков в том, что их очень много. Их была целая армия в Англии, и вот они посадились в Сицилии. Ни Харибда, ни Сцилла не Часть 31 - Едисловие ко второму изданию смогли их приостановить. Что это — бич островов? В Сицилии были циклопы и деспоты, и вот она наводнена диалек-

тиками, не просто несведущими, но безрассудными, которые, как темные муравьи, обрушиваются неизвестно с Часть 31 - Едисловие ко второму изданию какого гнилостного ствола и опустошают поля настоящего познания. Перед лицом этой армии чужаков восстает итальянское сердечко Петрарки, ибо эти саксонцы подвергают угрозы самоё латинскую культуру, но мы увидим, что беспокоилось и его сердечко христианина Часть 31 - Едисловие ко второму изданию.

Петрарка отлично лицезрел, какую опасность представляет для христианской веры эта чисто диалектическая культура, и не один раз заявлял об этом, в особенности начиная с того момента, когда оставил исследование трудов отцов Церкви Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. В одном из писем, написанном в старости и адресованном Боккаччо, он сетовал на нескольких клириков, которые рассматривали Амвросия, Августина и Иерони-ма как людей, более щедрых на слова, чем Часть 31 - Едисловие ко второму изданию на познания («multiloquos magis quam multiscios appellant**»). Августин, по их словам, почти все лицезрел, но не много знал. Другие заходили еще далее, но ничто не может тут поменять свидетельства самого Петрарки. Старенькый поэт в одной Часть 31 - Едисловие ко второму изданию дискуссии имел неосторожность процитировать Библию, на что его собеседник сделал возражение: «Оставьте при для себя собственных учителей пустословия — вы и ваша Церковь! Я отлично знаю, чему следовать, и знаю, кому веровать Часть 31 - Едисловие ко второму изданию (scio cui crediti). — Ваш апостол, ответил Петрарка, умел только сеять слова, и это был безумец». И так как Петрарка так иронически поприветствовал оппонента за не плохое познание оскорблений, когда-то Часть 31 - Едисловие ко второму изданию адресованных Павлу его противниками, «этот чванливый человек принялся хохотать: Вы, произнес он, будьте хорошим христианином, а я ни во что это не верю. Ваш Павел, ваш Августин и все остальные, которыми вы похваляетесь, были всего Часть 31 - Едисловие ко второму изданию только величавыми болтунами. Я желал бы, чтоб вы были способны прочесть Аверроэса, чтоб узреть, как он превосходит ваших балагуров». В ответ на это возмущенный Петрарка ринулся к дверям — не без сожаления Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, что ни экзекуция, ни кутузка не могут помешать таким людям оскорблять Христа.

Глава X Возвращение светской лит-ры и итоги философии средних веков 548

В трактате «О невежестве собственном своем и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию многих других» («De suiipsius et multorum aliorum ignorantia») Петрарка тщательно ведает об аналогичном диспуте меж поэтом и 3-мя людьми, которые опираются лишь на Аристотеля и презирают Христа как непросвещенного, каковым Он был. Для Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Петрарки, хотя он и восторгался Цицероном за его сладкоречие, в области религии единственным учителем был Христос. Но разве Цицерон, величавый оратор в собственных ранешних произведениях, не показал себя величавым философом в более поздних, при Часть 31 - Едисловие ко второму изданию этом философом, так близким к христианству, что наставил Августина на путь, который привел в Церковь? В конце концов это факт, и сам Августин его подтверждает, что Церковь частично должна Часть 31 - Едисловие ко второму изданию «Гортензию» за возникновение величавого святого, каковым был Августин. И почему этому необходимо удивляться? Цицерон отлично знал, что настоящая философия — это не вербальная диалектика, а любовь к правде, и как он сообразил, что настоящая мудрость Часть 31 - Едисловие ко второму изданию — это религия, всякий его призыв к поиску мудрости стал призывом к поиску религии. «Философия не доставляет мудрости, — пишет Петрарка в собственном трактате «О средствах против превратностей судьбы» («De remediis utnusque fortunae Часть 31 - Едисловие ко второму изданию»)

это делает любовь к мудрости: кто жела

ет обрести мудрость, тот получает ее силой

любви. Это не есть, как некие задумываются,

тяжелая и тяжкая работа. Если твоя любовь

подлинна и ты Часть 31 - Едисловие ко второму изданию ищешь подлинной мудрости,

ты станешь настоящим философом. Но толь

ко очищенные и набожные души могут по

нимать и обожать эту подлинную мудрость.

Вот откуда происходит поговорка: мудрость

это набожность. За презрение к этим сло Часть 31 - Едисловие ко второму изданию

вам либо неведение их ваши философы, как

только-только гласил о теологах, придут только

к вербальной и пустой диалектике».

Сам Петрарка рассуждает тут не как диалектик, как оратор. Вспомним, но, что фуррор его Часть 31 - Едисловие ко второму изданию произведений был громаден, и зададимся вопросом, какие темы они затрагивали, давая им обширное хождение. Мы

найдем там припас мыслях, который итальянс. кая литература будет до пресыщения эксплуатировать в протяжении Часть 31 - Едисловие ко второму изданию 2-ух последую, щих веков. Вернуть во всей полноте культуру отцов Церкви, другими словами традиционные исследования, которыми Церковь должна Августину, Амвросию, Иерониму и многим другим; возвратить диалектике ее настоящее место посреди свободных искусств Часть 31 - Едисловие ко второму изданию; остерегаться того, чтоб забвение отцов Церкви оставило свободное место аверроиз-му и безбожию, которое из него следует; уверить теологов в том, что, сводя свою науку к диалектике, они разрушают ее как мудрость; по мере Часть 31 - Едисловие ко второму изданию надобности напомнить им, что, если они хотят иметь философию, то это должна быть философия не Аристотеля, которую рекомендовал Августин, а Платона: и кто, кстати, когда-либо грезил отказать ей в первенстве Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, «nisi insanum et clamosum scholasticorum vulgus»*? Пусть люди послушают Платона, когда он гласит о Боге и о бессмертии души, и они практически не услышат «quasi philosophum loquentem, sed apostolum»**. Отвернемся же от Часть 31 - Едисловие ко второму изданию теологии, которая гласит не только лишь не сладкоречиво, но даже «neglectis principibus eloquii»***, чтоб не сказать ничего, и обратимся к вере, к обычному благочестию, к заботе о движении к мудрости: «Pietas est sapientia Часть 31 - Едисловие ко второму изданию»****. Сотки раз повторяемые Петраркой с присущим ему талантом, эти идеи не могли не распространиться всюду, где новые теологи еще наталкивались на некое сопротивление и не могли не приготовить открытого восстания, которое Часть 31 - Едисловие ко второму изданию скоро должно было произойти. Для него уже все было готово: ни в чем же не было недочета, даже в программке. То, что сам Петрарка не лицезрел необходимости в ее изобретении, полностью естественно: ею оставалось Часть 31 - Едисловие ко второму изданию только пользоваться. Когда его спросили, что должен знать теолог кроме Писания, Петрарка просто указал на II книжку трактата св. Августина «О христианском учении» («De doctrina Christiana»).

Не считая смешного Часть 31 - Едисловие ко второму изданию возмущения Петрарки англосаксонскими диалектиками, захватив-

549

1. Возвращение литературы в Италии

щими Сицилию, все эти темы были полностью универсальными для просвещенной Европы XIV века, и не было ни одной, которую бы Не приняли довольно благорасположенно Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Напротив, в другом собственном нюансе возмущение Петрарки носило чисто местный нрав — как требование итальянцем прав для культуры по существу итальянской против того типа культуры, которую Италия ни при каких обстоятельствах не могла принять Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Когда Петрарка гласит «ego vir italicus»*, он точно знает, кто его сограждане, а кто — иноземцы. Линия раздела меж теми и другими уходит, по его воззрению, далековато в прошедшее, и чувство, что он на Часть 31 - Едисловие ко второму изданию неплохой стороне, дает ему права, которыми он собирается пользоваться. Когда Петрарка посещает Рим, то сознает, что испытывает при всем этом еще огромную удовлетворенность, чем когда-то испытывал Сенека, так как Сенека был Часть 31 - Едисловие ко второму изданию всего только испанцем, а он, Петрарка, — итальянец. Во время исследования права (начатого в свое время в Болонье, вобщем, без всякого интереса) Петрарка, кажется, запомнил только два текста, которые позволяли ему поставить не Часть 31 - Едисловие ко второму изданию-итальянцев на подобающее им место. Создатель первого текста Сальвиан** («Дигесты», I, 4, 32 рг.) заявляет, что конкретно другие народы должны следовать римским законам, но не Рим — законам других народов. По этому поводу Юстиниан Часть 31 - Едисловие ко второму изданию*** замечает («Кодекс Юстиниана», 1,17), что под Римом «следует осознавать не только лишь старый, но также наш королевский Рим, который благодать Божья основала при хороших предзнаменованиях». 2-ой текст, взятый из Вступления к «Кодексу Юстиниана Часть 31 - Едисловие ко второму изданию», говорит, что войско и закон, которые когда-то поставили римлян во главе других народов, сохранятся с Божьей помощью навеки и в дальнейшем. С одной стороны, не перестает повторять Петрарка, — итальянцы; с другой — варвары Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Как следует, испанцы тоже варвары, также — и сначала — французы.

Письмо, где Петрарка приветствует папу Урбана V по поводу возвращения папства из Франции в Рим****, совсем естествен-

но начинается словами псалма Часть 31 - Едисловие ко второму изданию: «...Вышел Израиль из Египта, дом Иакова — из народа иноплеменного» (Пс. Ц3:1)*****. Придадим последнему слову его прямое значение: это не стилистическая фигура, близкая к оскорблению, — это констатация факта. Жану де Эсдену, который возмутился этой Часть 31 - Едисловие ко второму изданию цитатой, Петрарка увидел, что он здесь ни при чем. Пусть французы обнаруживают все наилучшие свойства, известные в мире, пусть они вошли у их в обычай — это может быть верным, но правильно Часть 31 - Едисловие ко второму изданию это либо нет, положение не изменяется: «caeterum opinentur ut libet, barbari tamen sunt»******. Все историки и географы согласны с этим. Предоставим французам быть самыми прирученными из варваров («barbarorum omnium mitiores»), они от этого не Часть 31 - Едисловие ко второму изданию становятся наименьшими варварами, так как они не итальянцы.

Эта историческая тема началась не с Петрарки. В XI веке итальянец Бонидзо (Bonizo) в собственной «Книге о христианской жизни» («Liber de Часть 31 - Едисловие ко второму изданию vita Christiana») свободно использовал слово «варвар» («barbarus») каждый раз, когда желал обозначить нецивилизованный нрав всех других народов, не считая народа Италии. Сначала VII книжки этого сочинения Бонидзо проклинает всех тех, кто притязал уйти из Часть 31 - Едисловие ко второму изданию-под имперского ига Рима, и оплакивал Величавый город, подчинившийся варварам, отказавшийся от внедрения собственных собственных законов: «Barbaris tamen Roma servit et suis non utitur legibus» *******. Это юридическое и политическое противоборство дошло до эры Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Петрарки — при этом в области познаний — ив этой новейшей форме оказывало долгое воздействие на историю западной культуры с XIV по XVI век. Или варварская, или итальянская — таковы были для него Часть 31 - Едисловие ко второму изданию единственные два типа культуры, меж которыми тогда можно было выбирать. Самыми сильными аргументами против подобного потребления термина «варварский» были, со всей очевидностью, Парижский институт и многолетняя умственная традиция, историческим следствием и верхушкой расцвета

550Глава Часть 31 - Едисловие ко второму изданию X. Возвращение светской лит-ры и итоги философии средних веков

которой он стал. Но, возражает Петрарка, чем французы могут похваляться? Их единственный большой христианский учитель — Иларий из Пуатье; ни Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Амвросий, ни Августин, ни Киприан не были французами; Гуго Сен-Викторский был саксом. Правильно, он тоже варвар, но ведь никто не утверждает, что все варвары — только французы, говорится только, что все французы — варвары, а это Часть 31 - Едисловие ко второму изданию совсем различные вещи. Произнесут: отлично, ученые и учащиеся — не французы, но «Studium» — французский, так как он размещен в Париже. Пусть так, уступает в свою очередь Петрарка, пусть кто-то Часть 31 - Едисловие ко второму изданию из учившихся в Париже — француз. Об этом можно сожалеть, но это так. Когда же все сказано, остается непререкаемым факт, что практически все «французы» — иноземцы. Из каких государств прибыли Петр Ломбардский, Фома Аквинский Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, Эгидий Римский? Когда француз написал книжку, сравнимую с «Этикой» Аристотеля? Итальянец может по последней мере похвалиться, что другим итальянцем написаны такие произведения, как «О законах», «Книги Академиков» и «Гортензий», о котором Августин гласил Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, что извлек из него такую пользу, которой не извлекал ни из одной книжки Аристотеля. Когда в Риме был Варрон*, во Франции были только друиды и еще все то, что она собрала в гомоне Часть 31 - Едисловие ко второму изданию собственной Соломенной улицы («fragosus straminum vicus»)**. Короче, единственное познание, которое имеет ценность, — это итальянское познание.

Тут мы лицезреем, как уточняется личная позиция Петрарки. Этот национализм культуры открывает новейшую эру и возвещает о Часть 31 - Едисловие ко второму изданию конце средневекового универсализма, который был не чем другим, как универсализмом церковной Церкви. Данте находился еще на обратном склоне и в собственном сочинении «О народной речи» («De vulgari eloquentia») отказался предать правду даже ради Часть 31 - Едисловие ко второму изданию любви к родине и вопреки здравому смыслу поддержать произнесенные по-итальянски (florentin) слова Адама в Земном раю: россия — весь мир, гордо провозглашал Данте, как море — родина всех рыб,

даже если мы Часть 31 - Едисловие ко второму изданию пили воду из Арно***, когда нас еще не прорезались зубы. Этому «П(Л autem cui mundus est patria velut pisciW aequor»**** прямо противоборствует разделение Петраркой мира на итальянцев и варваров со всеми Часть 31 - Едисловие ко второму изданию следствиями, которые из этого раз-деления вытекают. Первым и, пожалуй, важнейшим следствием является категорическое осуждение варварской интерлюдии которой являлась для него вся история Парижского Studium—от основавшего его варвара Алкуина Часть 31 - Едисловие ко второму изданию до варваров, либо «варваризи-рованных» итальянцев, которые продолжали там преподавать в XIV веке. Большие шестисотлетние умственные усилия Петрарка просто оставляет «за скобками», чтоб совсем закрыть историю заблуждения, царившего очень длительно. После этой резвой Часть 31 - Едисловие ко второму изданию чистки, предпринятой раз и навечно, путь к настоящему познанию вновь становится свободным. Он идет из Италии в Италию через Италию, так как это королевская дорога, которая, минуя повороты к неверной культуре варваров Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, ведет от Цицерона к Петрарке, проходя мимо мастеров христианского сладкоречия — Киприана, Амвросия, Иеронима, Августина.

Возлагал надежды ли сам Петрарка, что многие пойдут совместно с ним по этому пути? На этот вопрос навряд ли можно Часть 31 - Едисловие ко второму изданию ответить. Непременно, он колебался меж надеждой и унынием. В одной известной фразе из «Вещей, достойных упоминания» («Res memorandae») (1,2, ст. «Plinius Secundus»), очень нередко комментируемой вне контекста, Петрарка стает как будто «на Часть 31 - Едисловие ко второму изданию границе 2-ух народов и сразу глядит вспять и вперед». Народы, которые сразу нашел Hermes bifrons (двулобый Гермес), сохраняющий их с этого момента в определенных границах, получили много наименований. Молвят, что Часть 31 - Едисловие ко второму изданию в тот денек в приливе неожиданного ясновидения Петрарка увидел себя в гуще народа средних веков и народа Возрождения, на границе мертвого прошедшего и живого грядущего. Но он задумывался о других народах. Сзади него — блестящие создатели Часть 31 - Едисловие ко второму изданию античности и счастливые поколения,

551

1. Возвращение литературы в Италии

щедро наделенные их произведениями, потом поколения, которые из-за нетерпимого равнодушия утратили неоценимые codices (кодексы), выработанные для их ценой несусветных усилий: творчески бесплодные сами Часть 31 - Едисловие ко второму изданию по для себя, эти люди были не способны хотя бы сохранить это ценнейшее наследие, чтоб передать его потомкам; перед ним — люди, которым было больше нечего читать, если, как можно бояться, все Часть 31 - Едисловие ко второму изданию шедевры прошедшего погибли. Меж теми и другими народами стоит Петрарка — на границе людей, которые еще что-то знают, и бессчетного народа, который не выяснит больше ничего. «Si, ut auguror, res eunt»*, — пишет Петрарка Часть 31 - Едисловие ко второму изданию. Ибо дела плохи. От Цицерона к отцам и до самого Боэция плывет величавый флот древней культуры, унаследованной от Рима. Вдруг, в IX веке, возникает франкская империя Карла Величавого. Эти малограмотные люди Часть 31 - Едисловие ко второму изданию, которые молвят о «translatio studii»**, будто бы латинское познание в один момент покинуло Рим, чтоб переселиться в Париж, пишут на языке, который они именуют латинским, но который представляет собой только варварский жаргон, не Часть 31 - Едисловие ко второму изданию понятный как Цицерону, так и отцам Церкви. Все пропадает, в том числе сладкоречие, а с ним — и мудрость, от которого она неотделима; исчезает это познание, самое великодушное и священное Часть 31 - Едисловие ко второму изданию из всех, — либо по последней мере оно было бы таким, если б наше растленное тщеславие не поменяло теологию диалектикой («omnium nobilissimum ас sacratissimum studium... nisi illud vanitas nostra corrumpens jam de theologia dialecticam Часть 31 - Едисловие ко второму изданию effecisset»). В этой непримиримой борьбе, которую Петрарка вел против растлителей древнеримской культуры, он был должен порою возлагать на возвращение к отцам Церкви и латинскому сладкоречию, но в денек, когда он увидел себя самого на Часть 31 - Едисловие ко второму изданию границе 2-ух народов, то не был люд Возрождения: люди, которых он лицезрел, были варварами.

Вроде бы ни обстояло дело с настроениями Петрарки, но даже если допустить, что он возлагал надежды на Часть 31 - Едисловие ко второму изданию победу собственных мыслях, его радикальное разграничение итальянского красноре-

чия и варварства парижских диалектиков стопроцентно сохраняет собственный смысл, и судьба этого разграничения довольно отлично известна. Там берет свое начало обширно популярная Часть 31 - Едисловие ко второму изданию историческая тема «средневекового варварства». Историческая наука в конце концов приняла точку зрения итальянца XIV века относительно западной культуры 5 предыдущих веков. «Sumus enim non Graeci, поп barbari, sed Itali et latini»***, — заявлял Петрарка, и Часть 31 - Едисловие ко второму изданию никто его не оспорит, задав вопрос, имел ли он право это гласить. Но кем будут потом Эразм, Гроций и Бюде****, как не варварами? Тогда им пригодится поменять смысл термина. Когда идеи Петрарки отыщут Часть 31 - Едисловие ко второму изданию приверженцев вне Италии, антитеза меж варварством и «итализ-мом» должна будет обязательно расшириться. Уже не место рождения, а культура поделит две группы. Одну из их составят придерживающиеся варварской схоластики, опозоренной Часть 31 - Едисловие ко второму изданию Петраркой, другую — все любители вновь обретенных латинского сладкоречия и древней литературы. Так что «схоластика» и «варварство» станут синонимами. Истории культуры остается только окончить этот труд, идентифицировав «схоластику» и «средние века», будто бы Часть 31 - Едисловие ко второму изданию от Ал-куина до Петрарки учебные заведения были заполнены только диалектиками — неприятелями роскошной словесности. Петрарка сражался за определенное дело, и несложно осознать, что он воспользовался очень сильными аргументами, чтоб отстоять его; но Часть 31 - Едисловие ко второму изданию у истории другие обязанности: может быть, уже пришло время, чтоб она привыкла к более узким различиям в этом вопросе.

Ждал ли Петрарка себе неплохого грядущего либо нет, но для его ведущих мыслях пришло Часть 31 - Едисловие ко второму изданию свое время, и они тотчас обрели в Италии решительных приверженцев. Все же начатая им борьба длилась уже на другой почве. Восстание Италии против варваров не могло длиться вечно — огромное количество последних добровольно и охотно Часть 31 - Едисловие ко второму изданию воспринимало классическую культуру Рима. Ректором анафематствуемого Петраркой




chast-3-samostoyatelnaya-rabota-po-kursu-istoricheskoe-kraevedenie-uchebno-metodicheskoe-posobie-dlya-studentov.html
chast-3-shkatulka-s-sekretami-ili-tehnologii-kotorie-rabotayut-upravleniya-personalom-kak-perevodnih-tak-i-rodnih.html
chast-3-sovershenstvovanie-uchitelskogo-korpusa-federalnij-gosudarstvennij-obrazovatelnij-standart-nachalnogo.html